ЧУВСТВО МЕРЫ
Давайте поразмышляем о чувстве меры. Мне сейчас так плохо, а я даже не отдаю себе отчета, из-за чего. Как не задуматься о чувстве меры? Начнем разбираться. Дано: мне плохо, хочется лить слезы в мамину грудь. Возникло уже давно и никак не отпускает чувство глубокой обиды на окружающий мир, на соседние мировоззрения, те, что спрятаны в черепных коробках ближних. Я ощущаю своё глобальное одиночество, свой айнзамкайт, свой ангст перед жизнью, перед судьбой.
Ну, критик, ты, конечно, скажешь, вот, мол, и этот заныл. Кто ноет, тот гавна не стоит. А я скажу так. Раз уж есть во мне такое состояние, то ныть надо. Кому хочется поныть, тот рано или поздно заноет. Заныл и я. Заныл самому себе в серую толстовку.
Нытьё. Безусловно, необходимый жизненный процесс. Будем ныть о чувстве меры. Ибо именно в нытье мера – самое главное.
Вот взять мою супругу. Когда Марина не может на глаз определить, стеклянную банку какого объема она держит в руках, создается впечатление о том, что человек имеет смутное представление о мере. Не держите мою жену за дуру, ничего подобного, Марина – умнейший человек, эдакий Эйнштейн бетонного куба. Речь идет не о том, что она путает литровые и двухлитровые банки. Их спутает только идиот. Речь идет о полумерах. Например, отличить полуторалитровую банку от двухлитровой Марине и в заправду слабо.
Я в своей жизни встречал банки разных объемов. Видел и четырехлитровые банки и семилитровые, поэтому, вероятно, имею больше представления об объеме и мере как общепонятийной в этом плане категории.
Идем дальше, Марина. Когда мы садимся по энтому делу трапезничать, кто из нас сильнее руководствуется чувством меры – ты или я? Ты, конечно, скажешь, что ты. Базара нет. Я люблю пожрать. Можно даже сказать, что по энтому делу я трепещу перед жратвой.
Но я не держу, например, соленый помидор в ладони, я держу его на двух пальцах. Это говорит о том, что я люблю пожрать эстетично. А не просто пожрать.
На самом деле, эстетично пожрать может только человек, родившийся в Советском Союзе, проживший в нем двенадцать лет, затем переживший его с его же сраной перестройкой, переживший начало реформ, девяностые, кризисы и спады, развал всего и вся, продажность, удесятирившуюся в массах, коррупцию во всех эшелонах власти, маразматически агрессивных президентов и т.д. Только такой человек способен СОЖРАТЬ ПОМИДОР, ДЕРЖА ЕГО ДВУМЯ ПАЛЬЦАМИ ЗА ЖОПУ, ДУМАЯ ПРИ ЭТОМ, ЧТО ЖРЕТ ЭСТЕТИЧНО, ДАЖЕ НЕСМОТРЯ НА ТО, ЧТО ПОЛОВИНА ПОМИДОРНЫХ ВНУТРЕННОСТЕЙ ВИСИТ У ЕДАКА НА МАЙКЕ.
Такова моя мера. Я думаю, что способен видеть меру во всем, поскольку ко всему подхожу эстетично, однако, грехи за всякие мои неконституционные действия, как правило, висят у меня на майке.
Эстетика и чувство меры во мне несовместны.
Все началось с детства. Хоть я и не сидел неделями в кресле, пыжась понять Умберто Эко, а даже наоборот, лазил по оврагам с приятелями-троечниками, изучая хлам, мое лицо всегда было чище, принципиально чище, нежели у приятелей. Под носом у меня никогда не висело зеленой сопли, от меня не воняло потом, моя яркая одежонка всегда была опрятной. Тогда я учился понимать чувство меры на собственной презентабельности.
А потом я увидел, что, оказывается, когда по опрятному человеку походят чьи-то ноги, вся его опрятность превращается в пыль. А уж если по опрятному интеллигентному лицу полазают чьи-то грязные руки, свернутые в кулаки, от мнимой интеллигентности не остается и следа. В этих случаях необходимо, оказывается, забыть о том, что маме тяжело стирать руками твои яркие вещи, а папе – вывешивать их во дворе и сечь за ними, чтоб не спиздили ближние. Короче, в этих случаях настоятельно рекомендуется забыть о какой-либо эстетике и чувстве меры.
Так я познавал экстремальные ситуации, в которых не действует ни один закон физиологии, психологии и прочей высокомерщины и гордыни. Экстремальные ситуации не поддаются анализу, они сверхэнигматичны. Когда ребенка бьют ногами в кадык, он перестает быть интеллигентом, аристократом, самодовольным мещанином с крепкой психикой и незаменимыми щами на ужин. Он становится самим собой, одиноким бойцом в мире пугающего бытия. Нонконформистом и азартным игроком в быдлоакселерацию. Эту первую в жизни ломку мировоззрения я ощутил в десять лет. С тех пор началось моё нисхождение.
Я почувствовал острую необходимость противопоставить себя оказавшемуся опасным миру. Я потихоньку перестал изучать хлам в оврагах, играть в опасный футбол и не менее опасный хоккей во дворе. Я укрылся в родительском доме как в крепости, зная, что в эти стены, в этот бетон не проникнут ничьи злые взгляды и слова. Так я начал привыкать к бетонному кубу, состоящему из двух бетонных комнат, улепленных обоями, побеленных побелкой, постеленных ковром.
Я не знал тогда, каким образом мне существовать дальше. Я знал тогда одно: я потерпел поражение. С тех пор меня не покидает это ощущение поражения. Я до сих пор готов расплакаться самому себе в голубой свитер из-за проигрыш в шахматы лаборанту Полушину или из-за недодаденной сотни в заработной плате. Я ощущаю себя человеком, терпящим поражение за поражением. И не замечаю собственных побед. Вернее, не допускаю той мысли, что где-то что-то я выиграл. Моя жизнь – игра в сложном смысле. Я глубоко переживаю поражения и как должное воспринимаю победы.
Это очень плохо, поскольку я ощущаю постоянное чувство собственной неполноценности, граничащей с отрицанием реальности. А научиться отрицать это отрицание, уходить лицом в песок, как страус, позволило мне ощущение покоя, которое ждало меня в родительском доме.
Тогда я интересовался многими вещами: историей, географией, мифологией, физикой, философией, художественной литературой, музыкой, пониманием абстракции и творчества. Тетради в клетку я предпочитал тетрадь в линейку. Карандашу и ручке предпочитал фломастеры. Активно пользовался линейкой и транспортиром. Глупой реальности я предпочитал умные исторические судьбы. Любимой книженцией тогда для меня стал «Спартак» Джованьоли. Любимым занятием – онанизм. Любимой мыслью – что бы изобрести.
Так, к пятнадцати-шестнадцати годам я стал интересовать собственным внутренним миром женщин. Маленьких таких, с плоскими грудными клетками, с горячим дыханием, нелепой косметикой, тройками в дневнике, заколками в виде бабочек – девушек, только что вступивших на нелегкий путь постижения сексуальных удовольствий.
А на этом пути чувство меры неприменимо. Где всё, там нет ничего. Где нет ничего, никогда не будет всего. Вот моя мера.
Меня папа не учил трахать женщин, и мама не учила. И сам я не учился. Был, правда, небольшой научный опыт, продемонстрированный мне моим одноклассником, Бибаевым Олегом. Он состоял в том, что обычный гандон легко можно натянуть на пенис. Опыт проводился, правда, не на пенисе, а на огромном банане, специально для этих целей приобретенным за деньги. Гандон Олегу достался от старшего брата, а может быть, он его просто спиздил. А вдруг понадобится? Но нужно было научить одноклассника Стаса, как надевается на пенис презерватив. Научил. Банан потом сожрали. Эстетично держа его за узкую жопу двумя измазанными вазелином пальцами.
Эх, сколько с тех пор я переносил гандонов в кармане! Не сочтешь. И ни один мне так и не понадобился. Все они перекочевали в мусорное ведро, а затем к бомжам на помоечную выселку.
Весь мой сексуальный опыт в те времена не включил в себя ни одного полового акта с презервативом. Да и сексуальный опыт поначалу у меня был кривой и творческий. Девки то брали у меня в рот, торопливо проглатывая мои юношеские соки, то дрочили мне пенис пальчиками с острыми красными ноготками, то устраивали мне секс с собственной грудью, пахнущей мамиными духишками. И лишь единицы рискнули предоставить моему пенису свою маленькую вагину.
А мой отвратительный пенис извергал своё содержимое крайне быстро и крайне содержательно на чей-нибудь маленький округлый животик с разноцветными волосиками на молодом лобке.
С тех пор для меня чувство меры в сексе – это чудовищная работа, творческая работа над тонким процессом доставления удовольствия жене. То, что должно, по идее, быть прелюдией – стало для меня настоящим удовольствием, а то, что должно быть настоящим полноценным сексом – работой.
Мера – страшная вещь. Ей невозможно научиться навскидку, ей надо учиться всю жизнь. Научиться оглядываться по сторонам, вставляя ключ в замочную скважину, научиться выключать за собой свет в комнате, научиться смывать за собой гавно, посрамши. И так далее и тому подобное. По мелочи, по крохе, по капельке складывать чувство меры в себе, чтобы в тридцать лет, переливая Сашулькино молочко, уметь безошибочно отличить поллитровую банку от полуторалитровой.
Вообще, мера – это показатель жизненного опыта человека. Я знаю многих людей, для которых чувство меры – пыль, слово, не имеющее под собой никакого толкования, никакого понятия. Таков доцент Сократов Г. М. Он не умеет:
1. Смывать за собой гавно;
2. Употреблять синие напитки;
3. Носить одежду;
4. Есть;
5. Ухаживать за чем бы то ни было;
6. Мыть голову, подмышки, чистить зубы.
7– 1001. Много чего еще.
Я знаком с двумя людьми, у которых в собственном, домашнем, приватном унитазе десятилетиями растут сталагмиты из гавна. Это доцент Сократов Г. М. и один из умнейших и начитаннейших моих знакомых – рабочий Димка Мичурин. И если Маратычу хоть изредка кто-то из пьяных гостей может по душевной доброте помочь на время избавиться от сталагмита, то Димка лишен и этой привилегии, поскольку среди его гостей, видимо, никого никогда не волновал этот принципиальный для определения чувства меры вопрос.
О чувстве меры у Димки можно судить по следующей ситуации. Димка – фанат Егора Летова. У него есть какой-то гнусный магнитофон и куча старых кассет с записями «Гражданской обороны». Но вот беда. Стремясь к скрупулезному воссозданию летовской атмосферы, возникающей при прослушивании музыкального произведения, Димка любит свои кассеты оформлять оригинальными летовскими обложками. А кто любит «ГО», тот знает, что на обложке одного из его альбомов автор поместил фотографию собственного длинного кривого пениса. Вероятно, Летов, царствие ему небесное, любил свой длинный кривой пенис. Вероятно, и Димка любит свой пенис. Я не в курсе этих тонких вещей. Но факт остается фактом. Не имея возможности достать оригинальную обложку для летовского альбома, Димка сфотографировал свой собственный длинный кривой пенис и поместил фото в стеклянный подкассетник. Такая вот история. Для массового мышления сей пример представляется явным нарушением чувства меры. Эту теорию, как ни крути, подтверждает Димкин унитаз, в котором и по сей день растет и растет сталагмит.
У чувства меры есть одна положительная деталь. Учиться чувству меры можно не только на собственном опыте. Мере можно научиться и у других людей. Стоит только задуматься на несколько минут о каждом из своих знакомых, о складе его жизни, премудростях, заморочках, фантазийных и реальных его мирах, и всё станет на свои места. Учись, мой ребенок, на примере Георгия Маратовича, как не надо поступать со своими приватными мирами, учись у него чувству меры, поскольку его пример показателен. Маратыч не имеет малейшего представления, Сашуль, о мере, по крайней мере, в бытовом своем поведении. Георгия Маратовича, Сашуль, прикалывает, когда в его огромную жопасть тычется острие сталагмита из собственного гавна. Как пуделю Максику, который никак не может посрать, пока ему в зад не вопьётся соломинка.
И уж ни в коем случае, Сашулькин, не вытирай попку пальчиком, как делает твоя соседка тётя Иринушка. Потому что вытирать попку пальчиком, а потом пальчик с какашкой – стеной сортира – занятие, совершенно лишенное смысла, а заодно и чувства меры. Расти интеллигентной девочкой, дочь.
Педагогика, как я уже говорил, оперирует разными методами воспитания меры. Как раз та педагогика, что не от вузов и ссузов, а от жизни в кубе. Я талантливый педагог от жизни в кубе. Единственное существо, которое выходит из моего педагогического контроля – моя жена Марина. Выходит она из-под моего контроля потому, что я воспринимаю её как родное существо и не могу применить к ней тех методов, которые она, возможно, за какие-то грехи и заслуживает. Совсем иначе я бы поступил с Георгием Маратовичем Сократовым, кандидатом исторических наук, доцентом кафедры ОГСЕД ПФ СГСЕУ. Вот как было бы дело.
Я забросил бы все свои дела, отпросился бы с работы, придумал бы что-нибудь, какую-нибудь болезнь или нужду. Не важно. Одел бы рабочую одежду. Собрал бы сумку. В сумке бы оказались: резиновые одноразовые перчатки, средство для мытья унитазов «Domestos» (500 миллилитров), резиновую дубинку со встроенным электрошокером, войсковой прибор химической разведки (ВПХР), два противогаза ГП-5M, снабженные мембранной коробкой для переговорного уст¬ройства, аэрозоль для распыления «Хвоя» отечественного производства, поллитровую бутылку водки «Пять озёр», монтировку с загнутым концом, кувалду с зазубренными концами, резиновые сапоги до колен.
Собрав сумку, я направился бы прямиком к квартире Маратыча, сжав зубы и готовясь к решающему педагогическому воздействию. Позвонив в дверной звонок, достал бы из сумки «Пять озер», рекламно развернул бы этикетку от себя и максимально вытянул правую руку в сторону двери. Именно такого гостя Маратыч желал бы увидеть у себя дома.
Далее все происходило бы плавно и скучно до отупения, если бы не моя педагогическая задача. Я ещё с порога бы заявил о том, что цель моего визита совершенно не предполагает распития синего напитка в два рыла.
Возмущенная такой наглостью гримаска на Маратычевском лице возвестила бы возникновение в руках педагога резиновой дубинки с заблаговременно активированным электрошокером.
Пару раз ухайдакав электрическим током слабого разряда маратычевскую непромытую шею, пришлось бы педагогу попыжиться, поднимая с пола осевшее стопятидесятикилограммовое тело. Педагог бы объяснил своему ученику, что ему не следует строить мины на лице, а следует проследовать напрямую в комнату для обучения – маратычевский засранный сортир.
Далее Маратыч под напором электрошока рассказал бы мне, по какому моральному праву возникшая единожды сталагмитная фигура существует и по сей день.
Педагог познакомил бы своего подопечного с бутылкой чистящего средства «Domestos», а заодно и с парой резиновых перчаток, коих предстояло бы Маратычу напялить на тощенькие свои изнеженные ручонки. Напялив перчатки, Маратыч получил бы электрошоком в нос, упал бы на колени мордой к унитазу, нюхнул бы оттуда и заново оценил свое сокровище.
Эта пауза позволила бы мне тем временем проследовать на кухню, вытащить из кухонного стола две столовые ложки, вернуться в класс и пояснить ученику, каким образом ему надо работать. Работать, на мой взгляд, лучше двумя руками, поскольку вследствие этого процесс принял бы более динамичную форму.
Сунув электрошокер Маратычу в украшенную синими советскими трико срачину, педагог еще более динамизировал бы процесс.
Ученику следовало бы залить содержимое бутылки с чистящим средством поверх сталагмита, подобно тому, как английские чопорные барышни уливают свои пудинги малиновым джемом.
Полюбовавшись картиной, ученику пришлось бы начать новую, неизвестную ему доселе работу. А именно: отковыривать куски разноцветного гавна от монумента. Кидать устраняемые куски сталагмитов Маратычу пришлось бы в мусорное ведро, расположившееся неподалеку.
Нежно поглаживаемый включенным на полную электрошокером, Маратыч впервые в жизни выполнил бы эту работу, причем достаточно быстро – минут за двадцать.
Но вот беда. Устраняемая с таким азартом глыба вновь восставала бы из глубины унитаза, подобно птице Феникс, возрождающейся из пепла. Пришлось бы прибегнуть к хитрости.
Войсковой прибор химической разведки (ВПХР), применяемый военными в подобных ситуациях, выявил бы чудовищного веса шар, находящийся где-то внутри унитаза, шар, подобный космической черной дыре – плотный неимоверно, он имел бы свойство сжиматься и сжимать всё внутри себя. Однако, в отличие от черной дыры, состоящей из пространства и времени, собранных в тугой пучок, шар Маратыча состоял из маратычевского гавна, утрамбованного годами во внутренность унитаза, глубоко в его трубы, глубоко в дно подвала дома, где обитает Маратыч.
Придя к такому выводу, я с досады выключил бы электрошокер и пизданул бы ученика обычной резиновой дубиной по циркониевым зубам. Ничего, вставит новые. Заодно, для пущего устрашения, жестоко и сильно пнул бы Маратыча рабочим ботинком в огромный как земной шар-холодец пупок, терпеливо наблюдая его физические корчи.
Чтобы размонтировать чудовище – унитаз с птицей Феникс внутри – пришлось бы воспользоваться монтировкой и кувалдой с зазубренными концами. Но, разворотив унитаз, учитель с удивлением обнаружил бы, что в полу Маратычевского сортира образовалась громадная дыра, из которой хлынуло бы невыносимое по своей осязательной специфике месиво.
Быстро нацепив противогазы ГП-5M, снабженные мембранной коробкой для переговорного устройства на себя и своего ученика (не подыхать же ему, учеников нельзя убивать, уча их чему-то), учитель доходчиво объяснил бы ему, что следует делать дальше. А дальше бы следовало делать вот что.
Маратычу необходимо было бы нырнуть в образовавшуюся яму и плыть до самого дна подвала, где бы ему предстояло отвернуть кран, ответственный за удержание горячей воды внутри себя. Что он, в конце концов, благополучно бы и проделал.
По переговорному устройству внутри противогаза ГП-5М Маратычем управлять было бы проще пареной репы. Процесс, к тому же, упрощал бы вновь активированный электрошокер, засунутый мной во внутренность черной дыры, в которой исчезло колоссальное тело ученика. Включая и выключая электрошокер, я медленно и доходчиво объяснил бы Маратычу, что покуда он пребывает внутри черной дыры, его тело подвергается риску медленного разложения тканей, а, кроме того, ГП-5М не предполагает длительного пользования в такой необычной для него среде, как черная дыра. И кислорода в нем хватит едва-едва больше, чем на несколько минут.
Заставив тем самым Маратыча шевелиться активнее, я, не опасаясь более за жизнь и здоровье ученика, достал бы из сумки дезодорант «Хвоя», вывел бы путем нажатия на клапан флакона всё его содержимое в воздушное пространство класса. Потом молча снял бы сапоги, утопил электрошокер в черной дыре, сунул бы свой ГП-5М и ВПХР в сумку, пожелал бы ученику дальнейших удач и покинул бы класс, мягко прихлопнув дверью.
Не ссы, Марытыч, всему научим, раз не умеешь, а раз не можешь, тады заставим. Таково наше моральное кредо. Мы, педагоги, учим организовывать свое собственное глубокое понимание чувства меры, делающее ученика столь же интеллигентным и изысканным, сколь интеллигентен и изысканен его учитель.
Обломов-Дримов - сетевой писатель-копирайтер:
(Нет оценок)
Loading ...Оставить комментарий
Loading ...Новости партнеров
