БУДЕМ ЖИТЬ
На экране LCD экрана моего нового Хьюлетт Паккарда светилась моя довольная рожа, суетились мои руки вокруг пробки шампанского, глаза мигали восторженной пустотой, а Марина, сидя рядом, немногословно ела салат под шубой.
Это когда темнота гудит криками духовно и телесно возбужденных сограждан, внутри все кипит от причастности к этому веселью, а над страной загорается правильная аура.
На столах звенит по стаканам водка, а в духовке жарится оставляемый напоследок гусь, жир разливается с гуся по духовке, слабые коммунальные советские духовки не выдерживают, разгорается пионерским костром пламя, и кухня погружается в стихию.
Это бывает за пять минут до нового года, когда все души в истерике – надо соблюсти традицию своевременного раскрытия и распития шампанского и загадывания самого сокровенного желания – кого-нибудь халявно выебать и не испытывать проблем с веществом D в последующий год.
На экране моего Хьюлетт Паккарда тряслись кадры, зафиксированные моим семимегапикселевым Реконом в эти счастливые минуты на исходе 2008 года, жевались салаты и говорились фразы, и раздавался счастливый и страшный своим безумием смех.
На последних толчках этого механизма надо бля рассовать этот изысканный газированный напиток по бокалам и выпить за новый, 2009 год!
Тряслась моя исковерканная лексемными изысками фраза сквозь алюминиевую сетку динамиков Dialog.
Чав-чав.
Доносились довольные звуки, производимые кошкой Алисой из-под стола.
Бух-бух.
Гремело с кухни подгорелым гусем.
Лучезарный в своем физическом обновлении, но все такой же безликий и ненадежный президент Федерации вещал речь. Президент Медведев подводил итоги жизни своей страны, доверенной ему еще более безликими и совершенно безнадежными людьми. Желал нам всем счастья и экономических успехов, говорил о том, как нам тяжело, жалел, грел душу словом.
Мои глаза хитро внимали его речам, щурились, балдели от вещества D.
Маринины глаза умерли для социальной реальности и жили только для салата Грехи молодости.
Вещество D как всегда жрало сознание, а в черной глубине моего окна тряслись бунтующие тени праздника и раздавались веселые вопли.
Я вспоминал.
В начале тысячелетия году я с разорванной щекой переживал отход от коматозного состояния в Центральной районной больнице города Балашова Саратовской области, снега на улицах не было, лил дождь. Мой лоб тогда украшала марлевая повязка, по-кутузовски прикрывающая разорванный глаз и щеку, а по самому центру моего лба каким-то медицинским фашистом был повязан марлевый бант.
Еще один новый год я встретил с банкой салата в центре поселка городского типа Турки. Вокруг меня были ели и трое вовсю готовых парней. Выли мотив из заглавной темы Властелина колец и награждали его панкушным лексемным содержимым.
Вспомнил, как на какой-то из новых годов существо с сетевым ником Bird, а в социальной реальности представляющий из себя двадцатилетнего парня Лешу Горбатого, пинало телевизионного президента Путина прямо ногами, широко расставив при этом пальцы и безуспешно норовя попасть Путину большим пальцем правой ноги, тем, что с ужасно некрасивым вонючим ногтем прямо в рот или глаз.
И открывались занавески, и пелись вместе с пьяным народом песни, и чесались кулаки, и ныло в сознании от желания халявной ласки.
От наших, вне всяких сомнений, счастливых и усталых лиц и молодых еще тел, наблюдаемых мной с экрана моего Хьюлетт Паккарда, несло покоем и надеждой. Еще одной надеждой, что будем жить.
И я вспомнил, как на один из таких праздников, случился со мной инсайт.
Инсайт был дан мне в связи со следующими событиями.
С кипячеными животами от всего, что было сожрано и сверх того употреблено, мы с Мариной возвращались с комбината плащевых тканей домой, в рабочий городок. Путь наш лежал через заповедный уголок общественной площади, что расположена вокруг дворца культуры Текстильщик, святого места для каждого новогоднего праздника. Именно здесь, у статуи серьезной голой женщины, увлеченной рассмотрением мотка ткани, совершались все новогодние обряды. Здесь ссали и срали, знакомилось друг с другом быдло, велись кулачные бои с ножевыми ранениями и стрельбой, девочки с лакомой кожей занимались морозной любовью с парнями из района, поедались салаты и употреблялось вещество D.
На тот праздник все перечисленные мной пиздоманипуляции совершались особенно активно, поскольку стрелки моих часов Че Гевара остановились между двумя и тремя часами ночи, взрывались петарды в тысяче мест одновременно и орали, испытывая ту или иную эмоцию мужские и женские закаленные глотки.
А сам инсайт состоял в следующем. Будто бы мы с Мариной и не современные продвинутые пользователи собственной жизни, а какие-то русские ортодоксы, в валенках и спизженным шмайссером разгуливающие по передовой в поисках спасения своей никому не нужной жизни.
Бежать мы с Мариной быстро не могли, потому что были сильно утомлены развлечениями и сожранными пищевыми изысками, да было и ни к чему, потому что в руках у нас были шмайссеры и в случ чо мы со всей охотой раздробили бы пару сотен черепов своих сограждан, которые, впрочем, не возражали против этого, а скорее потворствовали, также лихо ползали по линии фронта и размахивали кулаками и дубьем.
Была и элита. Кто-то из нас видел краешек шинели штурм-фюрера кто-то заметил зенитную установку в кустах сирени, покрытых кровью и снегом.,
И вот все завертелось, закружилось вокруг. Под ногами, где-то в паре метров, взорвался снаряд. И снова, где-то рядом, метрах в десяти, потом уж совсем рядом, а затем и прямо в глазах засверкали огневые зайчики и запахло взорванной плотью. Я упал. Часть жратвы потоком вывалилась изо рта. Засвистели похоронной серенадой пули. Марина в растерянности нагнулась. Вставай, боец, не время лежать и выть. Вставай, сержант Блацкович! Вперед! Давай покажем этим фрикам, на что способны наши шмайссеры. Марина, ну ты даешь, на хуй шмайссеры. Срочно меняем оружие. Так, ППШ, в пизду и в жопу. Во, берем мясодробилы. Полный запас. Марина, почему-то не одобрив мой выбор, достала из своей модной пропахшем духами шинели огнемет. Ну, лады, погнали. Благо фрицы подоспели под раздачу без проблем и быстро. С одной только голой и озабоченной своей тряпкой женской статуи под нашу огневую мощь сигануло с десяток. С раздробленными телами и сваренными Марининым огнеметом лицами они фонтанами кровавого мяса забрызгали снег вокруг нас.
Начало положено. Сильно запахло жареным мясом и дымящимися стволами наших огневых устройств. Я в упор выпустил около 400 пуль в лицо какому-то усатому фрицу, замахнувшемуся на меня своим пистолетиком. Марина сварила его мяско двенадцатью миллилитрами своего напалма, опалив его усы и волосы под каской.
В двух метрах ебануло гранатой. Сзади разорвалась чья-то черепная коробка. Из парадного подъезда дворца культуры Текстильщик вывалилось с пяток одинаково вооруженных солдат. Метнули в нашу сторону пару гранат. С крыши дворца культуры в сторону девятиэтажки напротив прилетело снарядом из базуки. Раздались крики. Блеснуло пожаром. Пахнуло мяском.
Бежим. Крикнул я не своим голосом Марине. Ей повезло, еще один снаряд такой же мощности окунул в пылевую пропасть девятую модель Жигулей в трех-четырех метрах от ее солдатского тела.
Побежали. Я на ходу перезарядил мясодробилку, штык-ножом порезал на два куска жирного прыщавого фрица, зазевавшегося у подъездной двери.
За нами бежала толпа. Я потерял шапку, лучом прожектора осветило Маринино искаженное сладостной истомой лицо. Она палала напалмом какую-то фройляйн в каракулевой шапке и с двуствольным обрезиком. В Маринино лицо полетели осколки подъездной двери. Марина улыбнулась. Прямо ей в руке попал изрядный кусок чьей-то черепной коробки.
Вот это кайф. Радостно выдохнул ее раскрытый от возбуждения рот. Марина швырнула в снег не нужный уже огнемет. Достала мясодробилку. Все, Стас, давай подъезд очистим. Давай.
Вышибли первую дверь. Трое. Мать. Отец. Сын. Мясодробилка вынула кишки из их переевших тел, раскрошила орущий Леонтьевым телевизор. Возбудилось внутри однушки пламя.
Во второй квартире спали. Расстреляли потолок. Разбудили гадов. Проснулись. Получили по триста патронов в груди две барышни пожилого возраста. Двумя фашистскими гадинами меньше. Выкинули то, что осталось от их жира с окна.
Развалили стену. Рухнуло перекрытие. Там праздник. Все в ахуе. Все под веществом. Переебашили. Оставили одного, дали пистолет. Стреляй, фашистская морда. Выстрелил. Пробил мне руку, получил двести пуль из мясодробилки в голову и брюхо. Засуетился у стены. Рухнул. Обосрался. Мясо с гавном. В числе прочего разъебали гранатой плазму на потолке. Выбрались из окна на улицу.
Там ревела сигнализация Текстильщика. Суетились танки. Откуда ни возьмись, на дороге появились противотанковые ежи, а из окон ДК Текстильщик запел патриотическую песню Кобзон.
Наши. Мелькнуло в нашем сознании. Марина засуетилась. Идем. Сейчас рухнет дом. Рухнул. Успели. Скрылись в роще, ведущей на первый пятачок комбината плащевых тканей. Мало-мало, по-тихому добрались и до него. Комбинат тлел. Сзади слышались русская брань и немецкие вздохи. Там шла война.
Патроны кончались и у меня и у Марины. У нее было прострелено правое плечо и вытекли глаза. Взвалил на плечи. Загудели комбинатовские сирены. Рухнула в снег лавина стеклянных осколков с верхних этажей комбината. Заплясали огни. Кто-то в противогазе жег верхние этажи и плавил снег на крышах. Убил из винтовки с оптическим. Появились новые. Штук пять. Одного свалила Марина. Не знаю, как получилось. Рухнул головой в снег. Потерял противогаз. Подобрал его огнемет. Пошли.
Опять ебануло снарядом со стороны Текстильщика. Пахнуло напалмом. Оглох. Оторвало руку. Забинтовал культю. До дома добираться еще долго. Но основные вспышки боевых действий остались позади. Теперь только по-тихому. Без кривляний. Достали глушители. Марина задыхалась от удовольствия. Погнали. Под кустом спал пьяный фриц. Зарезали штык-ножом. Вспороли брюхо. Полезли кишки. В восхищении от содеянного побрели дальше. Оказалось, что Марина ранена в ногу. Пришлось истратить на нее последнюю штербехильфе. Устали. Тянуло спать. Снег, здесь еще свежий, с тонким налетом порохового газа и крови мягкой подушкой тянул в свою дрему. Надо было торопиться. Впереди гаражи. Перебрались через рельсы. Вдали громыхнул ППШ. И не один. Два.
Один твой. Один мой. Решили так.
Марина поползла вдоль рельсов, а я свернул в буерак за гаражом – оттуда раздавался треск сухих веток под чьими-то сапогами. Вижу. Лох. Но с ППШ. Надо в голову. Не успел. Какая-то гнида завалила фрица из мясодробилы. Неужели Марина. Нет, она на рельсах, в другой стороне.
Значит, кто-то из наших. Если ниже ефрейтора, раскрошу мозг – решил я. Прицельно выискал через оптический прицел мразь. Пальнул в голову. Стоит. Хули ты стоишь? Очередь заставила мразь упасть мордой в снег. Хорошие у тебя сапоги, солдат Петров. Забираю. И гранатку твою возьму. И ППШ. Пригодится.
Добрался до рельсов. Марине расстреляли голову десятком пуль из ППШ. Достал штербехильфе. Проснулась. Не спи, Марина, не май на дворе. Скоро дом. Терпи. Марина оскалилась. Это ты мне говоришь?
Мне также, как и тебе, хочется жить. Поползли вдоль рельсов. Форд. Новенький. А сзади чел, фашист. Штык-нож в голенище и пара патронов в Калашнике. Хуйня. Завалим. Срезали челу голову.
На последней штербехильфе притащились домой. Устали как черти. В подъезде тихо. Все спят. Часы Че Гевара показали пол-седьмого. Вот ништяк прогулялись – шепнула Марина.
Хорошо добрались. Удачно- согласился я.
Сексом заниматься сил не было. Вымыли кровавые руки. Разделись.
Вот такой инсайт был у меня на новый год как-то раз, давно уже, и не помню, работал ли я тогда преподом или еще кем. И как моя жизнь текла тогда, прямо или криво, хуй ее знает.
Мы тогда торопились с Мариной жить. Хотелось бежать, ломать себе голову, вставать и падать, чтобы жить.
Будем жить.
Обломов-Дримов - сетевой писатель-копирайтер:
Рейтинг +2
Loading ...Оставить комментарий
Loading ...Новости партнеров
